Качкар и Раджаб
Прислано film1 на Сентябрь 11 2008 07:08:00
Качкар и Раджаб

Качкар и Раджаб

Без сожаления прощался я с Чарджоу. Еще не наступил май, а в пыльных безлюдных улицах, где не на чем глазу задержаться, уже плавился зной. И очень хотелось верить, что там, куда я спешил попасть, — в Хивинском оазисе — слово-то какое: «оазис!» — все будет выглядеть совсем иначе: и яркая майская зелень, и прохлада арыков, и неповторимое очарование восточной старины...

С оказией мне повезло: в низовья Амударьи шел катер с баржей, куда меня и сосватали по знакомству. Несложно было представить, сколько новых городов и поселков увижу я по берегам великой Аму. Памятуя, какие огромные базары встречались мне некогда на берегах Волги, я не сомневался, что и здесь встречу не менее шумные торжища. Поэтому, взяв с собой из припасов всего лишь пяток пирожков с капустой, я настроился на приятное путешествие.
Забегая вперед, скажу: прошел уже не один десяток лет с тех пор, а я до мельчайших деталей помню это плавание...

На барже верховодил грузный бородатый шкипер. Манеры его были медлительны, исполнены достоинства, а долгополый бухарский халат и цветастый тюрбан на голове красочно дополняли обличье хана, каким я представлял его себе по кинофильмам.

— Качкар! — ткнул он себя в грудь кургузым, лоснящимся от жира пальцем.

Вторую половину команды звали Раджаб. Худому мосластому матросу едва исполнилось восемнадцать. За это время он успел окончить три класса начальной школы и вдоволь попасти овец, зарабатывая на пропитание большой семьи. Самой заветной мечтой его было пойти в армию. Там, говорят, научат грамоте и можно играть в футбол.

Буксирный катеришко, натужно урча, вытащил нашу баржу на стремнину и поволок за собой. Заплескалась за бортом рыжая, неуемная Аму.

Накануне в гостинице я провел дурную ночь. В номере на двоих соседом моим оказался высохший, как мумия, бухгалтер передвижного зверинца. Придя из ресторана возле полуночи, он жаждал поделиться со мной своими горестями:

— Нет, так жить не можно! — скрипуче возвещал он. — Так жить — лучше совсем не жить. Ты слушай! Удав был — сдох — списали. Волк был — сдох — списали. И ездим, и ездим. Что осталось?.. Одни убытки...

Я задремал под его бормотанье, а очнувшись, услышал:
— Нет, ты подумай. Как жить? Удав был — сдох — списали. Волк был — сдох — списали. Тигр был...
— Сдох, списали, — сквозь дрему подсказал я.
— Справедливо говоришь. А что имеем в итоге?..

В итоге я имел наутро больную голову и сонливость, которая не развеялась даже на барже. Самое время было отоспаться.

Когда я вошел в каюту, Раджаб сидел на своей койке с потрепанным томиком рассказов Чехова на коленях и тискал в длинных костистых пальцах огрызок карандаша.

— Письмо пишешь? — спросил я. Вместо ответа он протянул мне тетрадь, где вкривь и вкось толпились буквы русского алфавита, иногда сливаясь в слова.
— Пиши, — попросил он.
— А что писать?
— Сам знаешь.

Я написал три слова: «Дверь, река, небо» и предложил прочитать их. Раджабу были известны все буквы, кроме одной. Битый час я пытался объяснить ему, что такое мягкий знак, которого не было в туркменском, и когда в конце спросил, что это за буква, он радостно сообщил: «Мягкий булочка».

Вошел Качкар, покосился на наши старания и буркнул, стукнув себя полбу:
— Девяносто девять.

Очевидно, по его убеждению, в голове у матроса не хватало одного винтика до ста, так что напрасно тратить с ним время. Я же убежден был, что все дело в умении объяснить урок, и настырно пытался добиться своего.

Когда Качкару надоели наши старания, он взглядом отослал матроса на палубу и завел со мной беседу о том, как ценят на реке его опыт. Таких ветеранов, как он, которые плавали по Амударье еще до войны, в пароходстве почти не осталось.

— Значит, нравится работа? — спросил я.
Он поморщился, ответив, что заработки стали совсем хилые, и вдруг оживился, вспомнив, как жил здесь в войну. В низовьях реки муку покупал за сто рублей килограмм, в верховьях продавал за тысячу. Виноград в верховьях тоже дорогой был. Набьет им, бывало, полную каюту, сам на палубе едет.

— На фронт не брали? — спросил я.
— Зачем на фронт?.. Военкому сунешь, сколько надо, — и никакого фронта. Вот жизнь была! — воодушевленно засверкал он глазами. — Бабы голодные вповалку лежали. Какую хочешь выбирай. Сала, водки купишь — и в каюту.
— Так уж «какую хочешь»? — недоверчиво переспросил я.
— Какие упрямые — с голоду дохли. Где к берегу пристанем, там ночью и хоронили. Вай, сколько хоронили...

У меня в глазах потемнело. И даже не потому, что сам я мальчишкой в то грозное лихолетье откатывался с толпой беженцев через эту пустыню в глубь страны и, может быть, кто-то из тех сердобольных соседок по купе, что делились со мной скудными припасами, умирали потом здесь от голода на виду у жиреющего на чужом несчастье Качкара.