День, подаренный Пушкиным
Прислано film1 на Сентябрь 11 2008 07:13:09
День, подаренный Пушкиным

Неожиданно; исподволь, дуновение, ветра напомнило, что лето кончилось вчера, а осень еще не наступила... На долгом песчаном берегу были только двое. Сначала я увидел девушку. Она сидела у самой воды и, обхватив руками загорелые колени, смотрела на серый морской горизонт. Чтобы не потревожить ее, я пошел стороной и тут натолкнулся на седенького худого человека. В нем было что-то особенное, такое, что не позволило бы назвать его стариком. Он сидел на скамейке и, согнувшись, водил палкой по песку. Берег был безлюден, и от этого мне показалось, что между девушкой и этим человеком есть какая-то связь.

— Похоже, вы ее рассердили, — начал я осторожно.
Он ответил не сразу.
— Герберт Дорбе, —представился он.
Пришлось представиться и мне.

Он посмотрел поверх очков на девушку. Она все так же сидела к нам спиной и лицом к морю. Волна прикатывала к ее босым ногам, свежий утренний ветер полоскал ее светлые прямые волосы.

— Хорошо сидит... — И он, оторвав взгляд от девушки, повернулся ко мне: — Вы что-то сказали? Ах да... Нет, нет, я никакого отношения к ней не имею. Ну конечно, здесь на побережье мы все знаем друг друга.

Она лива. Она не латышка...

Так слово за слово и мы разговорились о ливах, о которых я знал лишь понаслышке, и первые сведения о них тогда на берегу я получил от Дорбе: они не латыши и не эстонцы; в старые времена все они были рыбаками, жили по побережью от Вентспилса до Роя — это к Рижскому заливу. Язык их больше похож на эстонский. Эстонцы говорят: «он», значит, «есть», а ливы «ун»...

Недолго мы общались. Он посмотрел на часы, встал:
— Если вас заинтересовали ливы, — как-то жестко и вдруг сказал он, — вечером жду вас. — Он назвал свой адрес и добавил: — Объяснять, как найти улицу, не буду. Найдете!

Дорбе стоял на окраине Вентспилса, в глубине сада, и весь первый-этаж был освещен. Наружная дверь была открыта, но прежде чем найти хозяина, пришлось оставить позади еще несколько дверей. Он встретил меня без той условной улыбки, которой обычно встречают гостя, провел в кабинет и, оставив среди обилия книг, вышел за чем-то, а я машинально взял со стола небольшой зеленый томик Aleksandrs Puškins, Jevgenijs Onegins — прочитал на латышском. Это был Пушкин на непривычном языке. Раскрыв книгу, я неожиданно для себя обнаружил и имя хозяина дома: Неrberts Dorbe. Перевернув страницу, прочитал знакомый эпиграф на русском языке: «И жить торопится, и чувствовать спешит. Кн. Вяземский». Посмотрел на дату издания. 1935 год, Дорбе вошел и застал меня с зеленым томиком в руке.

— Представляете, недавно купил у букиниста. Первый полный перевод «Евгения Онегина». Две — три тысячи экземпляров для того времени это очень много...

— Тут я нашел вашу фамилию.
— Да, да... Будем пить кофе. Ну как вам наш город? — Он поставил на стол кофейник и графин с розовым напитком. — Это плодово-ягодное вино собственного изготовления. Я не пью, но когда пьют другие, это меня разогревает. — Он стал что-то искать в письменном столе, достал папку. — Ливы очень гордятся своим происхождением...

Я не дал ему закончить мысль, протянул томик и попросил почитать. Хотелось услышать, как звучит Пушкин по-латышски.

— Разлейте-ка нам кофе, — после короткого раздумья решительно сказал Дорбе. — Только мне один кусочек сахару. — Подождав, когда я на полню чашки, он с хрипотцой в голосе начал читать, но очень скоро со скользнул с латышского на русский.

Поначалу он старался читать без акцента, четко произносить окончания слов и в конце концов забылся:
Когда же юности мятежной
Пришла Евгению пора,
Пора надежд и грусти нежной...

Он читал перелистывал, читал дальше. Он смотрел на латышский текст, но читал по-русски, наизусть:

Он слушал Ленского с улыбкой.
Поэта пылкий разговор,
И ум, еще в суждениях зыбкой,
И вечно вдохновенный взор, —
Онегину все было ново...

После часового чтения Дорбе остановился и, все еще глядя в раскрытый томик, сказал:
— Когда я читаю его, думаю о своем первом восприятии. Оно всегда присутствует и не отпускает меня.
— А почему вы читали не по-латышски?
— Этого я вам не скажу! — Он лукаво посмотрел, а потом, помолчав, сказал: — Если серьезно, то в любом, даже самом прекрасном переводе, теряется первоначальная прелесть Пушкина... Я перевел несколько стихов из «Онегина» еще студентом городского училища, а потом, когда переводил всю книгу, мало что изменил в ранее переведенных строфах. — Дорбе грустно улыбнулся и добавил: — Может быть поэтому, читая сейчас «Онегина», я улавливаю в нем настроение молодого Дорбе. Очень молодого...

В этот вечер хозяин дома еще не раз возвращался к своей молодости. Вспоминал, как, читая письмо Пушкина к другу Соболевскому, пришел в странное смятение. Рушилось его представление об Анне Керн. Но когда в разговоре выяснилось, что то же самое однажды испытал я, Дорбе с блеском вывел нашу молодость из тупика. И его довод мог бы быть доводом хрестоматийным. Он сказал, может, не стоило бы молодым, романтически настроенным людям читать о нарочитых прозаических подробностях жизни поэта, которые встречаются в его личной переписке. Здесь дело не в напускном цинизме перед другом, дело в том, что она, Анна Керн, подвигнула его на создание гениального стихотворения и не менее гениальных писем.